Лев Прыгунов известен не только блестящими работами в кино (снялся более чем в 130 фильмах), но и своей антикоммунистической позицией.
В свое время его даже называли «главным антисоветчиком советского кино». Актер и выглядел не очень по-советски. А что думает о том времени сейчас?
— Лев Георгиевич, правда, что сегодня вы больше художник, чем актер?
— В общем-то, да. Я уже несколько лет не снимаюсь. А картины пишу. У меня своя мастерская недалеко от станции метро «Отрадное»… Но я не только художник. В детстве, например, хотел стать орнитологом. Мой отец был ученым-орнитологом, однажды полез на дерево посмотреть
птичье гнездо, сорвался и погиб… И сам я хорошо знал птиц, хотя сейчас многое забыл…
— А как получилось, что все-таки стали актером?
— Я родился в Алма-Ате, поступил в пединститут на биологический факультет. Но, проучившись там два года, бросил и уехал в Ленинград — захотел стать актером. Я тогда увлекался джазом, симфонической музыкой, архитектурой, был довольно наглый, самоуверенный молодой человек, заряженный энергией. Внутренне я чувствовал, что могу быть актером…
— Еще одна ипостась, может быть, не менее важная — вас называли «главным антисоветчиком советского кино». Как это в вашей жизни случилось?
— Для меня было большим событием, когда еще в Алма-Ате — очень давно, в 1949 году — я услышал «Голос Америки». И страшно испугался. Не того, что услышал, а того, что поверил в то, что там говорили…
— Что же там говорили?
— Говорили про сталинские репрессии. Про то, когда и сколько было уничтожено людей. И когда Сталин умер, я с изумлением смотрел на этих безумцев, которые плакали, рыдали и прочее…
РОМАН С ДОЧКОЙ МЭРА
— У вас был соблазн уехать от советской действительности?
— Меня сделали невыездным, не давали сниматься ни в Америке, ни в Италии, ни во Франции, ни в Дании. А у меня были потрясающие предложения. Но меня закрыли, и первый раз я выехал в свободную страну лишь в 1980-х.
— Правда, что еще в 1960-е у вас был роман с иностранкой?
— Да, у меня был в молодости роман с француженкой Кристин, дочкой мэра Лиона. Но я тогда не знал, что такое «мэр Лиона», даже не предполагал.
— Вы не знали, кто она?
— Я знал, кто она. Но не знал в те годы — это был 1966-й или 1967-й, — что такое мэр. Тогда у нас мэров не было. Потом оказалось, что у ее отца по всему миру квартиры, недвижимость. Но это я потом узнал.
— Но это было взаимное чувство?
— Конечно, взаимное. Она училась в МГУ какое-то время. Никакого отношения к актерской профессии не имела. А я к тому времени уже снялся в четырех или пяти фильмах. Хорошие картины, хорошие роли… А как познакомились? У нее была подруга Вероника Шильц, влюбленная в поэзию Бродского, с которым я поддерживал дружеские отношения. Эта Вероника узнала, что у меня на дне рождения был Бродский, и упросила, чтобы я их познакомил. Они с Кристин накрыли нам шикарный стол — по тем временам, когда ничего нельзя было купить. Но тогда же были магазины для иностранцев, «Березка». И они нас, конечно, удивили…
— Вероника Шильц в результате стала близкой подругой Бродского. А у вас с Кристин как сложилось?
— Да никак. Там же был целый клан — ее отец присылал ко мне всяких тетушек, дядюшек. И надо сказать, они пришли от меня в восторг. Потом он сам приехал, мы с ним встретились, выпивали. Но я уже понимал, что ничего дальше не будет. И он понял, что со мной лучше дела не иметь. Он был богатый человек, миллионер. Охота ему было со мной связываться…
— Но вы же тогда подавали надежды как актер.
— Ну да, снялся в нескольких фильмах… Надо было показать ему совместный фильм с Италией «Они шли на Восток», где у меня роскошная роль. Но я никогда не умел себя пиарить.
«ВСЕГДА ГОВОРИЛ ТО, ЧТО ДУМАЮ»
— Из-за этой истории вас сделали невыездным? Боялись, что сбежите?
— Да нет, в советские годы многих пытались завербовать. Тех, кто отказывался, делали невыездными… Да и я тоже попал в их число. Два раза меня по четыре часа мурыжили. Я в последний раз издевался над ними, чекистами, в открытую. Они: «А вот у вас был роман?..» И показывают фотографию. Я: «О, какая баба!» — «А вот еще…» — «Ух ты!» Они мне этого не простили.
— Про француженку вас спрашивали?
— А что, у меня одна француженка, что ли, была? У меня много кто был. И американка тоже. Я свободный человек! Главное — свобода не внешняя, а внутренняя. А ее у нас никто не прощает.
— Вас вызывали на Лубянку?
— Один раз увезли куда-то, а второй раз — на Лубянку, да. Их было двое — один злобный, другой добрый. Такой у них штамп был. Потом начали запугивать. Я сказал: хорошо, давайте я окончу Высшую школу КГБ, получу звание не меньше капитана. Мол, я не люблю самодеятельность, давайте буду профессионалом. Они понимали, конечно, что я над ними издеваюсь. И когда поняли, что не склонить, сказали: никогда вы никуда не поедете. Через два года снимался фильм в Северной Корее — они меня даже туда не выпустили. И во Вьетнам…
— Раз невыездным сделали, значит, кагэбэшники знали что-то про вас?
— Я всегда говорил то, что думаю. Не собирался уезжать никогда… Я снимался в главных ролях, а жил в подвалах. У меня не было денег ни на что. Не мог купить квартиру, даже снять. Меня ничего не держало. Они считали: мол, попадет туда и останется. Наверное, это им казалось логичным.
— Про кого-то из коллег знаете, что они работали на КГБ, были агентами?
— Михаил Козаков был стукачом. Я был с ним хорошо знаком. Еще пару стукачей знал. У них был комплекс неполноценности, когда они встречали нормального человека. Какая-то ненависть: мол, как же так, он не стукач, порядочный человек!.. Козаков, когда напивался, устраивал дебоши. Знал я и другого человека — поэта, очень хорошего. Он спокойно печатался во французских журналах антисоветских, но почему-то был выездной — ездил в Австралию, Италию. А это же исключено совершенно: если человек отказывался служить КГБ, его вычеркивали полностью и никогда никуда не выпускали…
А Миша Козаков, когда признался, что стукач, стал настоящим человеком, просто потрясающим! Он скинул с себя это. Я с ним был в Таллине на фестивале, и он стал очаровательным, прелестным, милым человеком. Это было потрясающе. Он просто снял груз с души…
«ТЕАТР – ЭТО ПАУКИ В БАНКЕ»
— Как же ваша карьера в кино складывалась после того инцидента?
— Ну какая карьера?! Снимался где придется, в плохих фильмах. Но некоторые потом становились любимыми. Например, «Дети Дон Кихота». Или «Увольнение на берег» — когда вышел на экраны, не было ни одной газеты, где бы его с дерьмом не смешали. Даже в «Крокодиле» публиковали насмешливые издевательские статьи… На самом деле у меня и плохие фильмы были, и хорошие. «Трактир на Пятницкой», например, идет до сих пор.
— А как вы относитесь к театру?
— Я в театре работал, поэтому его не люблю. Ничего нет омерзительнее советского театра. Пауки в банке, страшное дело. Счастлив, что избавился. В этом мне помогла встреча с Анатолием Эфросом, великим режиссером. Я год и три месяца работал в его команде в Центральном детском театре. Потом его переводили в другой театр. Он сказал: «Лева, я не могу тебя принять, сначала должен взять свой курс. Когда весь перетащу, тогда смогу и тебя взять». А я после него ни с кем не мог работать. Он был гениальный, настоящий. Для меня первый — Иосиф Бродский. Второй — Анатолий Эфрос.
— Вам хотелось славы?
— Знаете, меня это не волнует. У меня другие приоритеты… Я всю жизнь занимался восточной философией, даосизмом, йогой и подобными вещами. Мне это интереснее. Мое мнение: цель жизни человека — подготовиться к следующему воплощению. Это высшая, единственная нормальная цель. Я точно знаю, что так и есть. В животных я вижу людей. А в людях — животных…