Белгород под сиренами, фронтовые будни, правда окопов и тяжёлые вопросы о переговорах, идеологии и будущем. Спецкора Pravda.Ru Дарья Асламова записала исповедь человека, который не наблюдал со стороны, а был внутри событий, — писателя, добровольца и волонтера Сергея Бережного.
Белгород. Мы сидим в холле гостинице и слышим, как бомбят город. Металлический голос настойчиво повторяет: «Воздушная тревога. Спуститесь в укрытие». В окно я вижу, как граждане неспешно идут по свои делам, внимательно глядя под ноги. Только что прошёл ледяной дождь, а значит, береги ноги и смотри в оба. А что в небо смотреть? От неба они уже ничего хорошего не ждут.
За столом сидит человек, про которого сложно сказать коротко. Сергей Бережной. Федеральный судья первого класса. Правовед. Писатель. Лауреат Большой литературной премии России. Доброволец, был тяжело ранен в Сирии, потом Донбасс. В свои 70 лет регулярно ездит на линию фронта как волонтёр. Он сам смеётся над собственной биографией:
— Послушайте, вы так меня охарактеризовали, что могут подумать — террорист. И там был, и там, и там…
Нет. Доброволец. Свидетель. Он настаивает именно на этом слове — присутствовал. Не воевал, не командовал — был внутри. Видел и запоминал. Как юрист — понимал, как важно быть свидетелем. Понимал то, что невозможно понять на расстоянии.
Разговор начинается с истории. Потому что без неё нынешняя война не имеет смысла, рассыпается на бессвязные новостные сводки.
— То, что необходимо было решать вопрос по украинскому нацизму, — это однозначно, — говорит Бережной. — Но денацификацию ракетами, конечно же, не проводят.
Я возражаю: «А как же во Второй мировой войне? Сначала победа силой, а потом уже воспитание — вот как получилась ГДР».
Бережной качает головой.
— С Украиной всё немножко по-другому. Нам всё время твердили: «Это братья». А украинский вопрос — он очень сложный исторически. Когда в XIX веке австрийский генштаб собрался и начал изобретать украинский язык, украинскую культуру, украинский народ, украинскую литературу, нацию — это был политический проект. А потом большевики внесли свою лепту.
Он вспоминает разговор под Изюмом — в какой-то деревеньке, с местным дедушкой. Простой старик, без образования, без интернета — а сказал такое, что запомнилось навсегда.
— Он говорит: «Сыночек, а ведь это продолжение Гражданской войны». И Великую Отечественную он тоже отнёс к продолжению Гражданской — в частности, на Украине. У вас в России она закончилась, а на Украине продолжалась. И он прав. Те зёрна, которые были заложены национальным самосознанием в несуществующей пока нации, — они проросли. Ущербность всегда присутствует у части большого народа, у тех, кто ощущает себя чем-то отдельным, но не может это отдельное обосновать.
Бережной говорит о цифрах, которые когда-то ходили в справках — около 400 тысяч коллаборационистов на Украине к моменту её освобождения. Умножаем на три — членов семьи. Почти миллион служивших немцам.
— А потом был 57-й год, когда всех амнистировали. И не просто амнистировали — внедрили на важные должности, в партийно-советские органы. Тот же Кравчук хвастался: носил продукты бандеровцам в схроны. А потом стал секретарём по идеологии. А следующий его пост — первый президент Украины.
Ещё в 90-м году мы готовили справку по национальному вопросу — насколько жив украинский национализм. Он оказался очень живуч. Очень. Но это, мне кажется, от ущербности — особенно на Западной Украине. Там свои социальные особенности. Хотя жили они достаточно неплохо — лучше, чем остальная Украина. Но проблема с работой была. Поэтому много «западенцев» ехало к нам работать в колхозах.
— Знаете, мне говорили ещё на Майдане, в самом начале: «В Киеве с ужасом наблюдают, как село захватывает город», — говорю я.
Бережной кивает.
— И вот оно случилось. Село захватило городскую Украину. В 2014-м году армии на Украине фактически не было. Она была разложена. Не было того сопротивления, которое мы видим сейчас. Был шанс — огромнейший шанс. Мы его упустили — и теперь расплачиваемся. Я тогда знал примерно с декабря, что что-то начнётся, — не был посвящён во всё, естественно, но чувствовал.
Когда разговор заходит об армии — нынешней, армии четвёртого года СВО — Бережной долго молчит. Ищет слово точное, как скальпель.
— Армия, как любой живой организм, болела. Тяжело болела десять лет. А потом началось излечение — но не терапевтическое, понимаете? Не таблетки, не капельницы. Хирургическое. Через жесточайшую боль. Через кровь.
Февраль 2022-го он помнит физически — как помнят холод или голод. Бинты покупали за собственные деньги. Медикаменты — за свои. Форма расползалась от первого же дождя, рвалась о колючую проволоку, и солдат, только что выбравшийся из окопа, выглядел, по его собственному выражению, как бомж. Волонтёрское движение только-только зарождалось — люди несли кто что мог, некоторые просили не упоминать их имён: там на Украине остались родственники, там живут друзья.
— Сейчас — другое. Есть питание, есть нормальная одежда, есть медикаменты. Есть, наконец, вера — живая, настоящая, выстраданная. Когда пришёл новый министр обороны, армия сначала замерла, как замирает человек, которому столько раз обещали и столько раз не выполняли, что он уже боится надеяться. А потом воодушевилась. Поверила.
Офицеры видели торможение — нельзя было сразу заменить всех, очистить, найти новых, подготовить. Но тем не менее вера осталась. Они увидели, с каким трудом, с каким скрипом наводится порядок. Медленно. Мучительно. Но — наводится. Складывается в какую-то стройную систему.
И всё равно осталось то, что тормозит сильнее всего. Что мешает больше любого врага. Ложь. Ложь отдельных командиров. Вот новый министр правильно сказал: ошибаться можно, врать нельзя. Если не взяли опорный пункт — не надо говорить, что взяли. Что такое опорный пункт? Это может быть окопчик в десять метров. Или землянка. Или укреплённый посёлок. Или целый город. Вот если не взяли — просто скажи: ведутся бои в районе такого-то населённого пункта. Всё. Этого достаточно. Люди поймут.
Среди имён, которые Бережной произносит с особой теплотой, — полковник Виктор Васильевич Федотов. Бригада «Волки». Штурмовая разведывательно-диверсионная. Добровольцы-контрактники — люди, как правило, среднего возраста и старше, с уже сформированным сознанием, со своим пониманием того, зачем они здесь. Одному из бойцов бригады за восемьдесят.
Сам Федотов — не кадровый военный. Отслужил когда-то, ушёл на «гражданку», жил обычной жизнью. А потом на фронт ушёл сын. И отец не смог остаться.
— К нему сбегают, — говорит Бережной. — Понимаете? Самовольно оставляют свои части и приходят к нему. Зная, что автоматически попадают в разряд самовольно оставивших часть. Приходят и говорят: «Товарищ Федотов, возьмите нас к себе. Сообщите, что я не дезертир — я просто хочу воевать с вами». Почему? Потому что у него в бригаде — закон. Не приказ, не инструкция — именно закон, нравственный, живой: каждый раненый должен быть вынесен. Каждый погибший — возвращён. Солдат, ушедший защищать Родину, должен вернуться домой — живым или мёртвым, но вернуться. Получить почести. Лечь в родную землю. Солдаты это знают. И идут к нему.
Бережной вёз его в госпиталь — почти тысяча километров по военным дорогам. Федотов едва сидел, бледный, сдавший дела, официально уже не командир. Телефон не умолкал ни на минуту всю дорогу.
— Он еле живой. Новый командир уже принял бригаду. А они всё равно звонят ему. Не новому — ему. «Товарищ Федотов, вот так вот получилось…» Потому что он один такой. Потому что он болеет за каждого. И таких командиров немало. Тех, кто бережёт своих. Кто не пошлёт человека умирать бездумно, авансом, ради красивой строчки в донесении. Просто о них не говорят громко. Один старший офицер, полковник, академию Генштаба закончил, сказал мне: «Когда будет настоящая ответственность офицера за каждого солдата: почему погиб, почему ранен, — вот тогда всё будет иначе.
Под Новый год они ездили по подразделениям с подарками: конфеты, мандарины, носки, свитеры. Мелочи, казалось бы. Но на войне мелочей не бывает — есть только знаки того, что тебя помнят. Заехали в санитарную роту. Лес. Землянки. Снег. Холод такой, что дыхание сразу превращается в пар. И на посту — боец. Из тех, кто уже поднялся после ранения, уже ходит, но ещё на костылях. Стоит, несёт службу.
Он посмотрел на Бережного и спросил тихо, почти застенчиво:
— Скажите, пожалуйста… а на Новый год война закончится?
— Я смотрю на него в полном недоумении от его вопроса. А он объясняет: «Ну вот же передавали — переговоры, что вот-вот…»
— Нет, — сказал я ему. — Нет, дорогой мой. Война не закончится.
Они живут этой надеждой — и одновременно готовы идти до конца. Никто за все эти годы ни разу не сказал: «Надоело, хватит, домой». Нет. Они хотят другого — просто понимать, что происходит. Знать правду. И это одновременно так мало — и так много.
— Как солдату в окопе реагировать на бесконечные политические переговоры? — спрашиваю я. — Он устал, а тут очередной раунд. О чём? О ком?
Бережной отвечает осторожно — он не тот человек, который делает вид, что знает всё.
— Мы ведь не знаем, что побуждает наших политиков к тем или иным решениям. Они знают состояние экономики. А война — по большому счёту, это лишь малая часть политики, средство реализации. Я, например, не знаю состояния экономики. Поэтому говорить «всё плохо» или «всё хорошо» — одинаково безответственно. Но одно я знаю точно. Про драку всерьёз. Если я замахнулся для удара, зачем ты перехватываешь мне руку? Не надо останавливать. Тот же Харьков в 2022 году, когда вышли на окружную. Тот же Киев в феврале-марте 2022-го. А потом вдруг всё останавливается. Начинается политика.
А про открытость переговоров для армии — колеблется:
— Сложно. Это вносит дезорганизацию. Боец сидит в окопе и думает: «Если завтра подпишут мир, а меня убьют сегодня — в чём смысл?» Это потеря мотивации. Это разруха в головах.
Психология людей на фронте изменилась — он не уходит от этого, не смягчает.
— В 2022-м году мы под Харьковом взяли двух пленных. Молоденькие, стриженые, испуганные — почти мальчишки. Думали, расстреляют, как минимум. А их накормили, напоили, дали сигарет. Посадили у «дежурки» без охраны — просто так. Ходили мимо, останавливались: «Тебе не холодно? Может, чайку?»
Вот такое отношение было, — говорит Бережной. — А сейчас немножко другое. Хотя по-прежнему — если ты сам сдался, руки поднял, тебе никто ничего не сделает. Но то душевное отношение, что это, мол, заблудившиеся братья, — его уже нет.
Он рассказывает о знакомом с Западной Украины, который давно живёт в России. Для его родных там он враг, предатель, продался «москалям». И вот этот человек говорит о своих земляках прямо:
— Их надо уничтожить. Они не будут перевоспитываться. Я сам оттуда, я знаю их прекрасно. По степени жестокости, по степени упрямства — равных им нет. Это чёрное? Нет, это белое. И никогда не докажешь обратного. Ненависть к русским — природная, на генном уровне. И одновременно — холуйство, подобострастие перед своим европейским паном, который их быдлом считает. По-польски быдло — скот. И украинец для него — синоним.
Эта ментальность сформировалась ещё со времён Даниила Галицкого, когда он пошёл под венгров, под обещание королевского титула. Вот с тех пор. И как бы мы ни говорили: «Мы одной крови, мы не должны воевать друг против друга, мы же русские», — они отвечают: «Никакие мы не русские».
Нам надо перестать воспринимать их как братьев, — говорит он наконец, твёрдо и без злости. — Не потому, что ненависть. А потому, что они взрослые люди, которые несут ответственность за свои поступки. Вот и всё.
— Мы не сможем выиграть без идеологии, — говорю я. — А мы на четвёртый год СВО не можем её сформулировать. В чём она?
Бережной задумывается. Он вспоминает 2014-й год — пленных украинских солдат. Троих взяли в конце сентября: они организовали засаду, но неудачно. Капитан на должности рядового — 35 лет, выпускник бывшего Львовского военно-политического училища. Три дочки дома. Сам пошёл, из запаса — надо семью содержать. Мальчишка 19 лет — безотцовщина, мать на рынке сигаретами торгует, сестрёнка в ПТУ. И здоровенный сержант-раздолбай из Хмельницкого.
— А капитан — толковый, хороший мужик. Блестяще по-русски говорит. Мы с ним долго беседовали по истории Украины. Идейный враг — в самом уважительном смысле этого слова. И вот он говорит мне спокойно, без торжества: «Мы побеждаем вас информационно-идеологически. Мы берём ваш видеоряд, убираем ваш звук и ставим свой. И получается, что вот русский корреспондент стоит у разрушенного детского садика и говорит, что сюда прилетели российские ракеты и убили детей. Вы так не работаете. А у нас это уже вошло в сознание. И все украинцы думают, что вы убиваете детей. Так что информационную войну вы уже проиграли».
Есть и другой вопрос. Неблагодарность. Едем мы по освобождённой Луганщине. Дорога — новая, ровная. Той дороги, что была здесь в 22-м, когда 60 километров от границы до Луганска через Старобельск преодолевали четыре часа на первой передаче, уже не вспомнить — она ушла в прошлое вместе с теми первыми страшными месяцами.
Подбираем местных — дедушка голосует на обочине, дядечка просит подвезти. Разговаривают.
Поначалу — восторг, живой и искренний. Дороги! Газ провели! Пенсии в два раза больше, чем были! «Господи, счастье-то какое. Долги бы ещё закрыть — я бы вашего президента на руках носил».
Теперь — другое. Охладели. Привыкли. Дорога стала обыденностью, газ — само собой разумеющимся, пенсия — уже недостаточной. Тротуар плохо положен. Тут яма. Здесь не покрасили.
Никакой благодарности. Абсолютно.
Я им говорю: «Это мы у себя дорогу не построили — чтобы у вас построить. Это наши бабушки не получили лишние три тысячи к пенсии, потому что эти деньги пошли вам. А вы — паразиты». Эх! Вся Украина такая.
Сергей Бережной замолкает. Я удивляюсь тому, что в свои семьдесят он не стал циником. Федеральный судья, который никак не может вынести приговор. Слишком много свидетелей проходит по делу. Он их всех носит в себе, как носят осколок, который уже не вытащить. Больно, но вытащить — значит, потерять что-то важное, без чего уже не знаешь, кто ты.